Я получил письмо Восьмого Яна и из него узнал, что вы, почтеннейший, подверглися теперь несчастью от огня, да так, что дома ничего совсем как будто не осталось. Как только это я узнал, то я сначала обомлел. Потом пришел к раздумью я и наконец возрадовался очень: хотел уж, видите ль, идти к вам с выраженьем состраданья и вдруг решил поздравить с этим вас. Дорога дальняя, слов было лишь немного, - так и не мог узнать подробно я, как было дело это. Но если в самом деле все исчезло до конца, погибло начисто, да так, что нет как есть уж ничего, то в этом случае я вас с особым чувством поздравляю!

Почтеннейший, вы так усердно ухаживали за родителями дома и радовались им с утра до вечера весь день, имея только то в виду, что все было у вас и тихо и спокойно, без всяких неприятностей... А вот теперь у вас с пожаром этим горе, забота от пылающей стихии, и дома все у вас потрясены жестоко, и может даже быть, что вам теперь недостает запа­сов масла и жиров - вот почему с того я начал, что испугался, потрясенный.

Обычно люди говорят, что в мире постоянства быть не может: и процветание с опустошением друг с другом связаны; одно в другом лежит, одно уйдет от вас, придет другое. И в общем, быть может, наступит пора, когда деятельность разовьется вовсю. Сначала бывает беда и стесненье, смятенье и страх: случается или потоп, иль пожар, несчастья большие и злые, случается также, что терпят с досадой наветы толпы подлецов. Затем все тяготы изменятся как-то, и снова ты можешь сиять и светиться. Все древние люди так это всегда принимали. Конечно, во всем этом руководящее как-то расплывчато, как-то неясно; даже сверхмудрые люди - и те не очень-то верили в это... Вот почему я потом, после страха, стал как бы раздумывать и колебаться.

Смотрю я на вас, почтенный мой друг, сидите вы плотно за древними книгами, сами вы стилист-литератор; отлично притом разбираетесь вы в подсобных и "малых" (ведь так говорится!) науках. И вот, при таком разнообразии ваших талантов, вы все же продвинуться как-то не можете выше других рядовых литераторов, также добиться, чтоб стать на виду и знатную должность добыть. Все это, пожалуй, ничем посторонним мне не объяснить, как только вот этим: у нас в столице часто говорят, что дом ваш полон накоплений, и те ученые, которые лишь к честной репутации стремятся, всегда побаиваются, не решаются сказать о ваших качествах открыто, а все таят в самих себе, все копят, все терпят да терпят, слова не пуская к себе на уста, - ведь правде трудненько бывает дать свет, а в жизни немало завистников есть, - ты рот свой раскрой лишь, как там уж хихикают: "Он, мол, порядочный куш получил!"

Вот так и я с пятнадцатого года эпохи государя, именовавшейся Началом из начал, просматриваю ваши сочиненья и все таю в себе, коплю - тому лет шесть и даже семь - и никогда о них не говорю. Выходит, значит, я себя эгоистически щадил, а к правде честной стал спиной - и так довольно уж давно, - что говорит уже о том, что я был к вам несправедлив!

Но вот я стал придворный цензор и в министерстве крупный чин; мне повезло, как я считаю, и я стал даже приближенным, при Сыне неба состоял. Я мог язык свой развязать и уж подумывал, как Суду я освещать теперь все недовольство, что накопилось и скрыто было у вас в груди. Однако если на людях об этом вечно говорить, то все же будут косые взгляды и даже смех исподтишка. Мне очень совестно, признаться, что я не вышколил себя до полной ясности сознанья, что также мне не удалось установить и репутацию свою как надо, да тут еще враждебность света - и мы, бывало, с Мэн Цзи-дао об этом часто говорили и с болью в сердце обсуждали. Но вот теперь о счастье! - это все смыто начисто пожаром, стихией сил, и все сомненья, подозренья, что были у людей вокруг, - все в пепел разом превратилось. Обуглен весь черный дом, пылала его стена - всем этим теперь доказано, что больше у вас ничего не осталось. Но ваши таланты, почтеннейший мой, теперь только могут вполне быть проявлены, свету явиться совсем без пятна; и то, что они выступают серьезно теперь, обязано помощи вам, дорогой, от духов пожара Чжужуна, Хойлу. Выходит как будто, что я и Цзи-дао друг к другу близки уж лет десять, пожалуй, но было все это ничто по сравнению с ночью пожара одной, которая сделала вам репутацию: все прощено, все стало светло и прекрасно. Теперь пусть все те, кто таил про себя что-нибудь, сумеют раскрыть свои глотки; а те, кто писал что-нибудь, чтобы вам показать и решения вашего ждать для своих упражнений, вручат вам теперь свои сочиненья без страха. И если даже они и были, как прежде, готовы копить да копить в своем сердце и, съежившись, только и знать, что терпеть поношения мира, то разве им это удастся теперь? Отныне и я возлагаю на вас свои упованья, надежды, и вот почему я в конце-то концов рад этому очень.

В далекие те времена, когда у удельного князя случалось несчастье, то все его ранга князья присылали ему выражения горя, соболезнованья. Удельный князь Сюя не выразил этого как-то; тогда благородному обозревателю дело представилось как ненавистное. Сейчас я представил вам дело, как видите, так, что оно непохоже на древнее. Поэтому я уж готов был вам посочувствовать явно - вдруг вас поздравил.

Когда Ян и Цзэн почитали родителей, их ублажали, большая была тогда радость и счастье. Так в чем же теперь недостаток у вас?

Примечания Л. Эйдлина

Пятнадцатый год Начала из начал - 799 год.

Мэн Цзи-дао - Мэн Цзянь, танский сановник и поэт.

Чжужун и Хойлу - в китайской мифологии духи огня.

Удельный князь Сюя - удельный князь древнего государства Сюй Лю Цзун-юань имеет в виду отмеченный в конфуцианской летописи Чуньцю случай, происшедший в 524 году до нашей эры, когда сгорели уделы Сун, Вэй, Чэнь и Чжэн. (См. Чуньцю, раздел Чжао-гун.)

Янь и Цзэн - Янь Хой (Янь Юань) н Цзэн Шэнь, ученики Кон­фуция.