Я получил письмо Восьмого Яна и из него узнал, что вы, почтеннейший, подверглися теперь несчастью от огня, да так, что дома ничего совсем как будто не осталось. Как только это я узнал, то я сначала обомлел. Потом пришел к раздумью я и наконец возрадовался очень: хотел уж, видите ль, идти к вам с выраженьем состраданья и вдруг решил поздравить с этим вас. Дорога дальняя, слов было лишь немного, - так и не мог узнать подробно я, как было дело это. Но если в самом деле все исчезло до конца, погибло начисто, да так, что нет как есть уж ничего, то в этом случае я вас с особым чувством поздравляю!

Почтеннейший, вы так усердно ухаживали за родителями дома и радовались им с утра до вечера весь день, имея только то в виду, что все было у вас и тихо и спокойно, без всяких неприятностей... А вот теперь у вас с пожаром этим горе, забота от пылающей стихии, и дома все у вас потрясены жестоко, и может даже быть, что вам теперь недостает запа­сов масла и жиров - вот почему с того я начал, что испугался, потрясенный.

Обычно люди говорят, что в мире постоянства быть не может: и процветание с опустошением друг с другом связаны; одно в другом лежит, одно уйдет от вас, придет другое. И в общем, быть может, наступит пора, когда деятельность разовьется вовсю. Сначала бывает беда и стесненье, смятенье и страх: случается или потоп, иль пожар, несчастья большие и злые, случается также, что терпят с досадой наветы толпы подлецов. Затем все тяготы изменятся как-то, и снова ты можешь сиять и светиться. Все древние люди так это всегда принимали. Конечно, во всем этом руководящее как-то расплывчато, как-то неясно; даже сверхмудрые люди - и те не очень-то верили в это... Вот почему я потом, после страха, стал как бы раздумывать и колебаться.

Смотрю я на вас, почтенный мой друг, сидите вы плотно за древними книгами, сами вы стилист-литератор; отлично притом разбираетесь вы в подсобных и "малых" (ведь так говорится!) науках. И вот, при таком разнообразии ваших талантов, вы все же продвинуться как-то не можете выше других рядовых литераторов, также добиться, чтоб стать на виду и знатную должность добыть. Все это, пожалуй, ничем посторонним мне не объяснить, как только вот этим: у нас в столице часто говорят, что дом ваш полон накоплений, и те ученые, которые лишь к честной репутации стремятся, всегда побаиваются, не решаются сказать о ваших качествах открыто, а все таят в самих себе, все копят, все терпят да терпят, слова не пуская к себе на уста, - ведь правде трудненько бывает дать свет, а в жизни немало завистников есть, - ты рот свой раскрой лишь, как там уж хихикают: "Он, мол, порядочный куш получил!"

Вот так и я с пятнадцатого года эпохи государя, именовавшейся Началом из начал, просматриваю ваши сочиненья и все таю в себе, коплю - тому лет шесть и даже семь - и никогда о них не говорю. Выходит, значит, я себя эгоистически щадил, а к правде честной стал спиной - и так довольно уж давно, - что говорит уже о том, что я был к вам несправедлив!

Но вот я стал придворный цензор и в министерстве крупный чин; мне повезло, как я счи